Итак, прежде всего необходимо ответить на вопрос: име­ет ли народное зодчество ка­рел свои национальные осо­бенности? Естественно, что ответ не мо­жет быть односложным и потребует обоб­щения фактов, изложенных в разных раз­делах книги.

Сильное влияние русского зодчества сказывается во всех областях архитектур­но-строительной деятельности карел и выражается в заимствовании ими у великорусов планировочных решений, ти­пов сооружений и отдельных деталей. Но из всего многообразия форм и приемов русской архитектуры заимствовались лишь те, которые соответствовали нацио­нальным традициям и вкусам карел. Кроме того, все заимствования подвер­гались определенной, строго закономер­ной переработке, что обусловило появле­ние ряда особенностей, которые можно проследить и гражданской, и в куль­товой архитектуре. К числу таких осо­бенностей, прежде всего, относятся бес­порядочность планировки деревень, спо­соб дымоудаления из курных изб, трапе­циевидная форма наката амбаров и по­толков изб, крыши из жердей и бескуричный вариант тесовых крыш. Часть особенностей обусловлена своеобразным соединением традиционных и заимство­ванных у русских форм и деталей — печи с камельком, бревна для гнутья полозьев в интерьерах изб и брусья для сушки сетей на фасадах, выкружка основания декоративного балкона, подвешенная к фасадному брусу. И, наконец, третья группа особенностей, возникшая в резуль­тате переработки заимствованных форм в духе национальных традиций, — потоки с их самобытной орнаментикой, рисунок балконной решетки, волютные налич­ники.

Направление и общий характер пере­работки показывают, что в ее основе было заложено стремление предельно прибли­зить архитектурные формы к формам при­родным или подчинить их действующим в природе закономерностям — ведь сте­пень воздействия природы на культуру народа тем сильнее, чем ниже уровень его развития. А в этом отношении до Ве­ликой Октябрьской революции карелы значительно уступали русским. Воздейст­вие природы непосредственно отразилось в религии в виде многочисленных языческих представлений, причудливо перепле­тавшихся с христианством, а в архитекту­ре определило черты рационализма и есте­ственности, ярко проявившиеся как при решении технических, так и чисто худо­жественных задач.

Ближе по композиции воротам Водлозерско-Ильинского погоста аналогичные ворота в деревне Колодозеро, в которых также есть фланкирующие лавки. Но если первые ворота образуют единый го­ризонтальный объем, который вместе с протяженной оградой контрастно проти­вопоставлен и соподчинен церкви, то в Колодозере арочный проем ворот акцен­тирован небольшой башенкой, а торговый ряд с глубоким двухметровым навесом перед главным фасадом общей протяжен­ностью почти 26 м завершается высту­пающими вперед амбарами, которые как бы охватывают торговую площадь и на­мечают ее границы. Этот пример еще раз подтверждает, что в народном зод­честве тождественные по назначению соо­ружения в зависимости от конкретных функциональных или художественных задач решались по-разному, а повторение отдельных элементов и деталей не пре­пятствовало достижению разнообразия целого.

История проектирования и строитель­ства Ильинской церкви на Водлозере по­казывает, как высшее духовенство, не сумев в течение целого столетия подчи­нить себе народное деревянное зодчество, нашло, наконец, в конце XVIII в. средство против   «архитектурной   ереси» — строительство храмов теперь разрешалось вес­ти по официально утвержденным проек­там. Синод в указах 1826 и 1828 гг. пред­писывал, чтобы «церкви вообще в госу­дарстве строены были по планам и фаса­дам согласно правилам архитектуры». Не случайно, что часовни, строительство которых меньше контролировалось цер­ковными властями, дольше сохраняли вер­ность традициям классического деревянно­го зодчества, а некоторые из них, постро­енные даже в середине XIX в., вошли в замечательную сокровищницу народного искусства.

Рассказ о культовой архитектуре Каре­лии будет неполным, если не упомянуть о самых крошечных культовых построй­ках — придорожных   или   поклон­ных крестах, кое-где сохранившихся в деревнях Карелии. Иногда они стоят под изящными навесами — четырьмя рез­ными квадратными или круглыми столба­ми, поддерживающими двускатную кры­шу, которая в миниатюре повторяет кон­структивно-декоративные детали крыш крестьянских изб. Символично использо­вание в качестве декоративных элементов деталей гражданских построек: культовое и гражданское деревянное зодчество тесно переплеталось между собой. Причем эта связь обусловливалась не только общ­ностью происхождения и применяемого строительного материала, — одни и те же плотники рубили избы и храмы, амбары и часовни, стремясь воплотить в дереве свои представления о красоте.

Записи в делах консистории объясняют и некоторые планировочные особенности церкви. Так, незначительные размеры тра­пезной, очевидно, вызваны тем, что «трапеза в рассуждении церкви менее назна­чена для того, чтобы приходящие более слышать могли, что поют и читают». То есть, другими словами, на закате де­ревянного зодчества духовенство, подчи­няя планировку храма требованиям куль­тового церемониала, окончательно пресе­кало возможность использования трапез­ной в мирских целях. В Ильинской церк­ви эта тенденция получила свое логиче­ское завершение в XIX в., когда трапез­ная вообще была превращена во вторую, теплую, церковь путем устройства в ней Васильевского престола.

Но даже имея проект, народные мас­тера   кое   в   чем   отступили   от   него, повинуясь «велению» своего сердца». Так, в упомянутых делах Олонецкой консисто­рии констатировалось, что Ильинская церковь оказалась выстроенной с отступ­лением от «данного из консистории на то строительство плана». Художественное чутье помогло зодчим гармонично связать сооружение с ландшафтом, поставив цер­ковь как видимый издалека маяк на мы­су острова. Верность духу классического деревянного зодчества обусловила черты монументальности, присущие четверику храма с его упругими повалами. Понима­ние законов взаимодействия архитектур­ных объемов определило остроту противо­поставления вертикалей церкви и коло­кольни с подчеркнутой горизонтальностью рубленой ограды и входа.

В плане ограда представляет собой вы­тянутый неправильный многоугольник, внутри которого, в юго-западной части, на­ходится сама церковь, а к востоку от нее — кладбище. Как отмечает А. В. Уполовников, рубленая ограда Водлозерско-Ильинского погоста своим происхождени­ем связана с крепостными стенами, сохра­няя в миниатюре их формы и конструк­ции. Ее основа — треугольные бревенча­тые ряжи, поставленные вершинами внутрь таким образом, что ограда явля­ется продолжением наружных сторон тре­угольников, а на их вершины уложены бревенчатые прогоны. Верхние бревна ограды, прогоны и коньковая слега, уложенная на перемычки ряжей, служат основанием тесовой кровли. Входные ворота и фланкирующие их пятистенные срубы-лавки объединены двускатной крышей в единый горизон­тальный объем.

Интересно сопоставить ограду Водло­зерско-Ильинского погоста с оградой Лукостровского и воротами Колодозерского погостов. Так, на Лукострове ря­жи имеют в плане не треугольную, а пря­моугольную форму, князевые слеги под­держиваются стойками и попарно скре­щенными стропильными ногами, нижний ярус колокольни служит входными воро­тами, а лавки решены асимметрично и расположены к западу от входа.

Другой сохранившийся в Карелии кубоватый храм — Ильинская церковь Водлозерско-Ильпнского     погоста — располо­жен на острове среди просторов Водлозера в древнем Пудожском краю. Ильин екая церковь, построенная «тщанием прихожан» в  1797 г., является,  по словам А.   В.   Ополовникова, впервые в 1947 г. обследовавшего и обмерившего ее, одним из сооружений, замыкающих многовековой путь развития русского деревянного зодчества. Прямоугольный алтарь перекрыт двускатной крышей, пе­реходящей в маленькую бочку. Четверик церкви с кубоватым покрытием, горизон­тальный объем трапезной и сеней под двускатной крышей, и, наконец, пристро­енная по оси храма колокольня, увен­чанная приплюснутым куполом и шпи­лем (до 1902 г. колокольня имела шатро­вое навершие) — таков облик Ильинской церкви.

В отличие от покрытия Петропавлов­ской церкви в Вирме здесь лишь цен­тральная глава установлена в вершине куба, а четыре боковых — на полицах четверика. Вероятно, изменение традици­онного приема в Ильинской церкви вы­звано стремлением более полно отразить каноническое пятиглавие.

Требованиями церковных канонов обусловлены и некоторые другие особен­ности сооружения — сени, трапезная, церковь и алтарь образуют торжествен­ную анфиладу, причем площадь собст­венно церкви превышает площадь трапез­ной, а двухпрестольный алтарь (Ильи Пророка и Успения Богородицы) необы­чайно просторен — его площадь более 35 квадратных метров.

По мнению А. В. Ополовникова, «тра­диции шатровой архитектуры не были сильны в Ильинском погосте». Однако такое предположение опроверга­ется документами из дела Олонецкой ду­ховной консистории за 1797 г., где ука­зывается, что в консисторию было направ­лено прошение о разрешении вместо об­ветшавшей древней церкви на Водлозере построить новую «во имя того же проро­ка Ильи с приделом Успения пресвятой Богородицы шатровую, длиною пяти сажен и шириною такового же мерою, вы­шиною... до осьмерика пяти сажен, а от осьмерика двух — прописанного в том прошении размеру». Из этой записи вид­но, что у ныне существующей церкви бы­ла шатровая предшественница. Но духов­ные власти не разрешили новую церковь строить по старому образцу, приказав: «...По примеру церквей, имеющихся в по­строении, с хорошим видом, сочинить при консистории план...», имеющуюся ветхую церковь разобрать, и на том месте «в сходственность плана» заложить но­вую. Таким образом, Ильинская церковь строилась по официальному проекту.

В интерьере храма привлекает внима­ние сохранившийся от старой трапезной резной столб. Его резьба очень вырази­тельна — сочные дыньки, разделенные вставкой из плоского орнамента, обрам­ленного резными жгутами с розетками. Между верхней дынькой и оголовком столба проходит пояс городкового орна­мента и валик. Столб окрашен в красный цвет с желтым оголовком, а орнамент вы­делен зеленым. Применение дополнитель­ных цветов — красного и зеленого — уси­ливает цветовой контраст и помогает ор­наменту четче восприниматься в услови­ях скудно освещенной трапезной.

Композиционный центр интерьера церкви — резной позолоченный иконостас с любопытными панелями, расписанными крупным белым орнаментом, оконтурен­ным черными линиями, и более мелким цветным орнаментом по красному фону (Следов старого тяблового иконостаса не сохранилось). Живопись иконостаса была

представлена великолепным собранием икон XVI-XVIII веков (вывезены экспе­дициями КМИИ).

Из конструкций храма заслуживает внимания сам куб. Он рублен из бревен «в реж» и установлен на внутреннем шестивенцовом четверике, который, в свою очередь, врублен в наружные стены на уровне низа подвалов. Пространственную жесткость кубу придают пересекающиеся под прямым углом две стены, врублен­ные во внутренний четверик.

Обычно Петропавловскую церковь да­тируют 1759 или 1699 г., однако в делах Сумского прихода за 1852 г. указано, что церковь в селе Бирма «во имя Петра и Павла построена около 1625 г. при игу­мене Варфоломее честные обители Соло­вецкие...». Датировка подтверждается записями 1831 г., а также надписью на резном тябле, обнаруженном в сенях при ремонте церкви в 1958 г.: «Лета 7147 (1639 г.) месяца сентября в 8 день поно­вили храм святых верховных апостолов Петра и Павла при игумене Варфоломее честные обители Соловецкие».

Таким образом, скорее всего Петропав­ловская церковь построена в первой тре­ти XVII в. Правда, возможно, что в сере­дине XVIII в. (около 1759 г.) она пере­страивалась. В частности, существует мне­ние, что в это время переделывался верх храма. Но о подобной капитальной пере­стройке нет никаких упоминаний в доку­ментах Сумского прихода XIX-XX веков, в то время как о ремонте Петропавлов­ской церкви в 1635 г. можно найти сведе­ния в записях за 1911 г.

Маловероятно, чтобы человеческая па­мять донесла до начала XX в. воспомина­ния о ремонте 1035 г., не сохранив дату поздней перестройки. Кроме того, общее пропорциональное построение старой час­ти храма (четверка церкви и алтарного прируба) не дает основания предполагать, что существующему кубу предшествовал иной тип покрытия. Следовательно, Пет­ропавловская церковь является самой древней из всех известных на Руси кубоватых церквей. Ее датировка первой третью XVII в. опровергает распростра­ненную гипотезу о том, что кубоватое покрытие возникло после воссоединения России с Украиной (1654 г.) под влиянием украинской архитектуры с ее привер­женностью к криволинейным очертаниям.

В XVII в. возник еще один тип хра­мов — кубоватые церкви, увенчан­ные своеобразным покрытием в виде шат­ра (обычно четырехгранного) с изогнуты­ми по килевидной кривой гранями. Куб, напоминающий по силуэту алтарную боч­ку, чаще всего перекрывал квадратные в плане срубы и, в свою очередь, венчался одной или пятью главками. Возникнове­ние такого покрытия, замысловатого и на­рядного, безусловно, связано с декоратив­ными тенденциями искусства XVII в...

В Карелии одноглавые и кубоватые храмы были представлены ныне не суще­ствующей Пятницкой церковью в селе Шуерецкое (1666 г.).  Очень   интересна  Петропавловская церковь в поморском селе Вирма (Бело­морский район), увенчанная пятиглавым кубом, в вершине которого установлена центральная глава, а на ребрах — 4 бо­ковых. С востока к четверику храма примыкает пятистенный алтарь, перекрытый бочкой, с запада — трапез­ная   и   сени,   полностью   переделанные в начале XX в. Несмотря на обшивку и переделки, сильно исказившие облик храма, он очень живописен и наряден, и своеобразный характерный силуэт, при­влекающий к себе внимание, помогает этому небольшому сооружению домини­ровать над застройкой села.

Головастый куб, упругость которого угадывается даже под поздней обшивкой, превратившей его в подобие колпака с изломанными ребрами, алтарная бочка, крупные главки, сильные повалы четвери­ка и алтаря — все формы церкви очень масштабны по отношению к широкой пой­ме реки Бирмы. Звучание памятника усиливает контраст между его пластиче­ским богатством и скудностью северной природы — чахлыми сосенками и нагромо­ждением валунов.

Общее горизонтальное членение уси­лило единство трех зданий погоста. Пока­зательно, что предшественница сущест­вующей колокольни, судя по известной гравюре Озерецковского, имела тра­диционный для древних построек такого типа очень низкий четверик. Следователь­но, в данном случае в позднейшем сооружении более полно проявилось понимание законов архитектурного единства. Колокольня не только органично влилась в ансамбль Кижского погоста, но и разно­образила его. противопоставив живопис­ным громадам храмов вертикаль своего шатрового столпа.

Индивидуальные особенности трех со­оружений Кижского погоста предопреде­лили многообразие его восприятия — в за­висимости от точек зрения памятники по­переменно берут на себя роль компози­ционного центра ансамбля, образуя раз­личные, порой неожиданные и причудли­вые сочетания объемов и силуэтов.

Формирование ансамбля Кижского по­госта — пример, достойный подражания. Здесь ярко проявилось глубокое понима­ние творческих замыслов предшественни­ков и бережное к ним отношение, чуж­дое рабского копирования. Каждая после­дующая постройка, созвучная ансамблю в целом, являлась характерным сооруже­нием своей эпохи. Здесь мастерски ис­пользовались местные художественные традиции и определенный круг ассоциа­ций, рожденных древними шатровыми предшественниками существующих па­мятников, но отголоски этих традиций и ассоциаций выражались языком архи­тектурных форм, соответствующих худо­жественному мышлению XVII-XVIII сто­летий.

Более полутора веков формировался существующий ныне Кижский ансамбль. В 1714 г. была построена много­главая церковь Преображения вместо сго­ревшей шатровой предшественницы, спу­стя полвека — Покровская, а еще через 110 лет — колокольня. За это время на­родное деревянное зодчество прошло путь от расцвета начала XVIII в. к упадку в конце XIX столетия. И тем не менее, несмотря на меняющиеся вкусы и взгля­ды на архитектуру, создатели ансамбля сумели сохранить его целостность (харак­тер ансамбля определила архитектура Преображенского храма). Не случайно Покровская церковь увенчалась не шат­ром,   а   девятиглавием,   вторя   двадцати двум главам церкви Преображения. Не случайно и сходство крылец двух церк­вей. Но крыльцо Покровской церкви ре­шено асимметричным, обращенным лест­ничным маршем в сторону главного сооружения погоста. Все это преследова­ло цель создания целостности ансамбля путем подчинения новой церкви Преоб­раженскому храму. И вместе с тем зод­чие понимали свою задачу не однозначно и пытались обогатить ансамбль, внести в него новые черты, — Покровская цер­ковь противопоставила центричной двадцатиглавой пирамиде свой вытянутый с запада на восток объем.

Особенно наглядно чувство ансамблевости проявилось при строительстве ко­локольни, проект которой в 1874 году утвердила губернская строительная ко­миссия. Ее создатель — крестьянин Повенецкого уезда Сысой Осипович Петрухин, сообразуясь со вкусами своего вре­мени, обшил сооружение, раскреповал углы четверика пилястрами, прорезал арочные проемы. Но, несмотря на чуждые деревянному зодчеству детали, колоколь­ня гармонично вливалась в ансамбль. Она традиционна по типу — шатровая, «вось­мерик на четверике», с девятистолбной звонницей. Интересно, что четверик ее основания составляет две трети от общей высоты сруба, соответствуя прямоуголь­ным прирубам Преображенского храма и четверику церкви Покрова.

Преображенская церковь в русском деревянном зодчестве — явление исключительное и одновременно типичное. Ти­пичное потому, что в основу ее компози­ции положены традиционные, проверен­ные на практике приемы и детали. Исключительное потому, что в новом со­четании традиционные элементы достигли небывалого звучания.

Художественный образ памятника с исчерпывающей полнотой отражает и декоративные тенденции своего времени, и общий эмоциональный подъем населе­ния Карелии в связи с победами России в Северной войне, положившими конец опустошительным шведским набегам. Но обобщенные идеи и выражающая их сим­волика объемов и деталей (высотность — величие и торжество победы, многоглавие — сплоченность и т. д.) не помешали архитектуре храма оставаться предельно конкретной: центричность и всефасадность Преображенской церкви — не отвле­ченный композиционный прием, а прямое следствие постановки сооружения на острове с возможностью подхода и подъ­езда со всех сторон. Точно так же пирамидальность храма продиктована особен­ностью ландшафта — ни один другой объем не смог бы так уверенно «оседлать» пологий гребепь Кижского острова и гос­подствовать в пространстве, не затеряв­шись среди многочисленных островов Заонежья. Преображенская церковь в Ки-жах — блестящий итог эволюции много­главых храмов и одно из величайших произведений деревянного зодчества.

Продолжая сравнительный анализ церквей в Анхимове и Кижах, можно лег­ко убедиться, что некоторые композици­онные решения, намеченные в первой из них, были уточнены и доработаны во вто­рой. В частности, замена трех алтарных прирубов одним и трехсходного крыльца двухсходным, развернутым вдоль запад­ного фасада трапезной, придала церкви Преображения большую целостность и усилила ее центричностъ.

Если учесть, что интервал между строительством Покровской и Преображен­ской церквей составляет всего 6 лет, а во всей предыдущей и последующей истории народного деревянного зодчества не было тождественных сооружений, можно пред­положить, что памятники являются эта­пами творческого пути одних и тех же зодчих — Буняка и Невзорова. А если вспомнить возраст мастеров, то Преобра­женскую церковь можно рассматривать как лебединую песню гениальных само­родков.

Показательна закономерность градации размеров главок по ярусам: в Преобра­женской церкви главки четвертого, пред­последнего,    яруса    самые    маленькие, контрастно подчеркивающие величие его центральной главы. В Покровской церкви, наоборот, с центральной главой соседство­вали относительно крупные главки треть­его яруса. Но ведь в храме был целиком утрачен четвертый ярус главок, который, судя по размерам крестчатой бочки, был самым маленьким! Разнятся и остальные главки — в первом ярусе они больше, чем во втором и четвертом, но меньше, чем в третьем. Варьирование размеров гла­вок помогло избежать монотонности и су­хого геометризма, причем относительно крупные главки третьего яруса одновре­менно выделяли в объемном решении сооружений главный, нижний, восьмерик.

Тождественность в мелких деталях и чисто вкусовых нюансах дополнительно подтверждает гипотезу о едином творце двух замечательных памятников, так как в противном случае маловероятно, чтобы большой художник, творчески развивая основной замысел своего предшественни­ка, стал бы так скрупулезно копировать его в мелочах.